Как называется прическа тилля линдеманна
Как называется прическа Тилля Линдеманна — фото
Прическа Тилля Линдеманна современная и мужчина с ней выглядит привлекательно, мужественно и непревзойденно. Такой стиль подойдет уверенному в себе и совсем не скромному, таковым и является Тилль. Прическа солиста Рамштайн больше подходит к модному андеркату. Модная и дерзкая стрижка может укладываться разными способами. Прическа Линдеманна обозначает срезанную нижнюю часть, это главная особенность и виден очень плавный переход от длинных до коротких волос. Сегодня прическа Undercut считается популярной, и ее предпочитают делать многие звезды и известные личности.
Прическа Тилля Линдеманна — фото, как называется
Прическа певца Тилля Линдеманна имеет различные модификации, и обладатели этого парикмахерского искусства бережно относятся к укладкам. Сделать прическу как у Тилля Линдеманна может каждый, но подойдет она не всем.
Стрижка олицетворение немецкого стиля, она популярна и является оптимальным вариантом для мужчины предпочитающего выглядеть каждый раз необычно. Фото прически Тилля Линдеманна есть и в инстаграмм и в социальных сетях. Название андеркат говорит о многом.
Мужчина родился в Лейпциге, соответственно многое берет он оттуда. Вокалист группы Рамштайн на сцене прекрасен и колоритен, а в жизни и вовсе является мягкотелым, любящим и тихим.
Прически настолько разнообразны, что поклонники Линдеманна не успевают к ним привыкать. Это могут быть длинные лохматые локоны или короткий приподнятый ирокез. Важно, что образ очень гармонично сочетается с глазами Тилля, а цвет волос отражает настроение, артист старается подстраивать свой образ под конкретную обстановку или концерт.
Чаще всего с такой прической как у Линдеманна начинают экспериментировать молодые люди, которые креативны и решаются на очень смелые эксперименты. Жизненный дресс-код Тилля Линдеманна привлекает внимание женщин.
«Я тебя прикончу» и зачем ты воевал за немецкую армию
Он бродит по комнате, перебивает тишину странными вопросами, что-то записывает. Его мотив – узнать сына и сделать другом. Но это сложно. Конфликт поколений.
«Мой остров спокойствия сотрясается каждый день. Позавчера парень натянул мои носки, потому что его порвались. Вчера он не погасил в доме ни одну лампу. Сейчас со сладострастным наслаждением плюет вишневые косточки в шерсть кошке. Этот взрослый мальчик на самом деле взрослый?»
Ученическое место в Ростоке, где после окончания школы нужно заниматься производством окон – предел скуки. Тилль Линдеманн переехал к отцу в деревню, чтобы забыть о городской суете и не попасть под статью за антиобщественную позицию. Он думал о новой жизни, в которой нет бессмысленной работы, и обустроил в доме отца чердак.
По утрам за кофе ругал жизнь, что все идет по распорядку. И очень громко слушал музыку – электронику и метал. Отец не понимал и ворчал: «Я поздно возмужал. Я, естественно, хотел слушать понравившуюся мне музыку, но я не мог заполучить эти пластинки. Мой отец, например, не понял, когда я за месячную заработную плату купил грампластинку Элиса Купера».
Вернер Линдеманн был детским писателем, который прошел войну. На пике карьеры он неделями пропадал в литературных турах – его известность распространялась на учителей и библиотекарей по стране. Отец клевал Линдеманна за отказ работать и обещал сдать:
«Мой своевольный ребенок. Что не соответствует его меркам, отвергается как чепуха или дерьмо». Поэтому тот устроился плотником, где изготавливал черенки для лопат и колеса для телег. Главный мастер постоянно пил водку уже днем, не раздражал вопросами и обращался к длинноволосому Линдеманну: «Моцарт!» Это устраивало.
Вернер Линдеманн рассказывал о войне, тяжелом существовании и ограничениях. Например, про осколок гранаты, который остался в теле. Линдеманн не верил во все эти истории − но категорично не принимал службу, войну и убийства:
Много времени отец и сын просто молчали даже за просмотром телевизора.
«Он регулярно заставлял меня чувствовать себя виноватым, по меньшей мере, он помещал себя на пьедестал по отношению ко мне: я не должен жаловаться. Я в твоем возрасте босым бегал по жнивью, а в животе – картофелина в мундире».
Единственное принятие – музыка Майка Олдфилда: «Однажды он пришел, чтобы снова поворчать. В тот момент я слушал Майка Олдфилда, он сел и сказал: «Звучит интересно».
Для меня это было как квантовый скачок: отец сидит в моей комнате, слушает мою музыку и считает ее хорошей. Наверное, из-за меланхолии. Он сидел в кресле-качалке, которое я сам себе смастерил – в то время я работал плотником на ферме. Я тоже всегда сидел в кресле, погружался в музыку и курил самокрутки».
Конфликт усилила драка. Линдеманн купил Trabant, установил в него колонки и тестировал звук – привычно громко. «Потом пришел он, и я должен был выключить эту гребаную музыку. Для него это было как бы громко. Он тогда возился около своих ящиков с цветами, и тут внезапно ситуация обострилась. Кажется, он дал мне пощечину еще в машине.
Он наклонился ко мне и заехал мне тыльной стороной ладони. На это я выдал какую-то дерьмовую реплику: «Оставь меня в покое», что-то в этом роде. Это являлось для него уже провокацией, и он сказал: «Если ты сделаешь так еще раз, то я тебе врежу по-настоящему». А я: «Тогда ты получишь в ответ. Ведь ты рехнулся. Ты больше не посмеешь меня бить».
И тогда он снова съездил мне ладонью. Он не контролировал себя.
Он таким образом возвышал себя. Мгновенно он представил себя в качестве боксера – он занимался боксом в Гитлерюгенд, – и я ему просто… я думал, я не бил его, только попросту его отталкивал. А потом он снова стоял передо мной: «Брось, я тебя прикончу, у тебя нет шансов!» Как-то так. После этого он поднялся на мансарду и выкинул все мои вещи в окно.
Это произошло в выходные, моя сестра присутствовала при этом, много крика, серьезная драма. Потом я собрал свои вещи, сложил в машину, уехал к другу и больше никогда уже не заходил в его дом. Сначала я жил у этого друга, а неделю спустя купил себе дом в деревне».
Книга отца о сыне, которую сын откроет только после смерти отца
Линдеманн – поздний ребенок. Он родился, когда отцу было 36. Пробел в их взаимоотношениях ощущался в быту и мировосприятии. Вернер Линдеманн просыпался рано утром, работал на циркулярной пиле под окнами и не понимал, когда сын после рабочей недели отсыпался до полудня.
Тогда родители Линдеманна жили раздельно, но сохраняли связь. Мама работала журналисткой и обсуждала с отцом его тексты. «Она по-прежнему жила в Ростоке и всегда приезжала к нему только по выходным. В большинстве случаев по воскресеньям возвращалась довольно рано, потому что тоже элементарно не выдерживала стресса с ним».
В 1988 году появилась книга «Майк Олдфилд в кресле-качалке. Записки отца». В ней Линдеманн-старший описывает взаимоотношения с сыном (которого в книге называет Тимм), поселившимся у него в 18 лет. Книга написана в 80-е и лежала в столе, пока ГДР и ФРГ не воссоединились.
Книга отца, которую Линдеманн переиздал после его смерти с комментариями.
Вернер Линдеманн хотел, чтобы сын тоже занялся писательством. Но его это только забавляло, хотя в детстве он сочинял стихи. В 13 лет маленький Тилль Линдеманн и отец возвращались домой по разбитой дороге в Мекленбург. Они говорили о карьерном самоопределении:
«У тебя уже сейчас должны быть мысли о том, мальчик, кем ты хочешь стать». Мой ответ: «Я пока не знаю, может быть, рыбаком в открытом море». Но незамедлительно, неважно, что бы я ни сказал, возникали возражения: «Но тогда ты должен получить аттестат зрелости. Но тогда ты будешь все время вдали. Но тогда ты не сможешь завести отношений». Постоянно было «но».
В какой-то момент это, как обычно, подействовало мне на нервы. И сказал: «В худшем случае просто стану писателем».
До сих пор помню, как стало чужим его лицо. «И что ты думаешь тогда, чем я занимаюсь! Это очень тяжелая работа! По сути дела это даже не работа, это страсть. И это работа, которая должна доставлять удовольствие». Я говорю: «Не знаю никого, кто работает с удовольствием».
«Да, в этом-то и проблема. Надо искать себе работу, которая доставляет удовольствие». Тогда я снова: «Но некоторые так и не могут выбрать…» Эта гигантская дискуссия произошла потому, что я не принял его профессию всерьез. При этом он совершенно сбился, смешно!»
Линдеманн не изверг. Животные, с которыми он возился, – важный атрибут детства. У него был аквариум и хомяки, домой притаскивал мышей и крыс, дружил с собаками. «Как и многие дети новостроек, он чувствовал потребность в ком-то живом, нуждающемся в любви», – говорил Вернер Линдеманн. Иногда появление животного в доме удивляло:
«Этот парень никогда не скажет, что задумал. Он появляется на пороге одновременно со мной. Поднимается со своего драндулета, распахивает пальто и сует мне в руки молоденькую черную овчарку. «Твой рождественский подарок!»
Я теряю дар речи. Мой сын стоит передо мной, как младший брат солнца. Трогательно обеспокоенный, он направляет меня в дом, разрабатывает план по содержанию, размещению и рациону питания нашего нового домочадца.
Вернер Линдеманн умер от рака желудка в 1993 году, когда сыну было 30. Окончательно они не помирились, но Тилль навещал его в последние дни жизни и был рядом с ним вместе с мамой:
«Они не могли друг без друга, хотя и жили врозь. Нереально, но у моей матери потом никогда не было мужчины. До сих пор она не может его отпустить».
Не попасть на Олимпиаду в Москву и попасть в немецкое гетто
У Линдеманна были данные и потенциал, чтобы стать пловцом. И робость, которая колотила за три дня до соревнований сильнее, чем концерты при многотысячной толпе. «Знаю, как трудно развить в себе силу воли и выносливость и привить эти атрибуты. В ГДР нам это внушили тренеры и так называемые функционеры».
Линдеманн пришел в плавание в восемь лет и отдал спорту всю юность. На тренировки вставал в пять утра и к вечеру отрубался. С трибун за ним следила бабушка. На соревнованиях в Лейпциге она наехала на тренера, который отчитал Линдеманна за слабый результат. Бабушка взяла тренера за ухо: «Как вы разговариваете с моим внуком?»
Спорт подтянул воспитание и развил самодисциплину. «Муштровать – наверное, этот опыт мальчик уже получил как пловец, – писал отец Линдеманна. – Как-то раз он должен был занять на соревнованиях второе, но ни в коем случае не первое место. Конечно, он увлекся, забыл об этом, стал первым, благодаря чему получил взбучку за недисциплинированность. И всякий раз в будущем, когда он проигрывал, тренер подолгу мучил его на тренировках и язвил: «Даже если ты победил, ты еще не победитель».
Линдеманн плавал на дистанции полтора километра вольным стилем и мог отправиться на Олимпиаду-80 в Москве. Все испортил случай, когда во время соревнований во Флоренции он без разрешения покинул отель: «Я не хотел бежать, а только взглянуть на город. Машины, велосипеды, девушки. Меня поймали и вышвырнули из команды, но тогда я и не давал требуемых результатов».
Линдеманн участвовал на чемпионате Европе среди юниоров, но выше не шагнул. После истории во Флоренции его карьера в спорте сползла. Возможно, на уход повлияла травма живота. Линдеманн ушел, но не тоскует: «Я был относительно мал и мог укусить. Хороших [воспоминаний] не осталось. Я был рад, что это закончилось».
«Труднее всего было вернуться к нормальной жизни. Я попал в настоящую яму. Моим домом была уже не спортивная школа, а гетто в Ростоке. Теперь я выделялся через алкоголь и драки. Раньше в моем окружении были только прекрасные дамы, которые интересовались плаванием. Теперь передо мной стояли свирепые женщины и спрашивали: «Как это ты не пьешь?» Когда я стеснялся подойти к девушке, это воспринималось так: «Ты гей?»
Сейчас Линдеманн работает с тренером и перед турами проплывает по несколько километров, чтобы набрать форму: «Когда я занимаюсь спортом, чувствую определенную легкость – не только физическую, но и умственную. Мне просто лучше. Главная проблема – продержаться. Именно здесь вступает в игру самодисциплина. Скрежет зубов – это важно».
Три недели в дикой природе и одиночество как инструмент творчества
По эмоциональному вхождению концерты = спорт:
«Каким отправляюсь на гастроли? Голодным. И счастливым. Концерты хорошо сравнивать со спортом. И то и другое сначала не хочется. Не хочется на сцену. Не хочется в бассейн. Не хочется на боксерский ринг. Все это происходит с неохотой. Это нужно как-то принять, такова жизнь: весна, лето, осень, зима.
Когда это сделал, зима прошла, начинается цветение, появляется зелень, становится светло, и начинаешь входить во вкус. Когда все заканчивается, чувствуешь себя счастливым. Тогда в организме вырабатывается море химии, множество гормонов счастья. Я думаю, что организм вознаграждает себя сам».
Сцена, как и спорт, – смущение, но необходимость. Поэтому на первые выступления Линдеманн надевал темные очки, чтобы собирать меньше взглядов зрителей. Поэтому за пару шагов до воды с дрожью смотрел на бассейн. Нужно справиться с собой, чтобы открыться новым эмоциям.
Нутро Линдеманна требует уединения и умеренного одиночества. В этом смысл:
«Одиночество всегда хорошо для творческого толчка – выпьешь бокал вина и чувствуешь себя еще дерьмовее. Искусство не обходится без страданий; искусство существует, чтобы компенсировать страдания».
Вместе с другом Джоуи Келли Линдеманн провел три недели на реке Юкон. По 8-10 часов они гребли через дикую природу на байдарке и жили в палатке. Линдеманн не брал с собой диктофон, поэтому переносил блуждающие в голове строчки на бумагу.
Они ловили вдохновение и атмосферу:
«Бывало, что мы часами не произносили ни слова, но потом: взгляни туда, посмотри сюда! Было потрясающе прекрасно. Эти относительно быстро меняющиеся панорамы и небо, слои облаков, краски.
За исключением нескольких медведей и волков, там трудно еще кого-то встретить, это будоражит. По дороге мы видели двоих охотников, которые расставляли капканы. И больше ни души.
Я вырос за городом, и у меня очень сильная связь с природой. Я люблю рыбачить, охотиться. Это архаический опыт, к которому мне нравится обращаться снова и снова. Когда я слишком долго нахожусь в городе, мне начинает этого не хватать».
Чтобы воссоздать ситуации на Юконе, Линдеманн и Келли девять месяцев тренировались на Рейне из-за его оживленности. «Мы спустились по Рейну туда, где транспортные суда создают огромные носовые волны. Если бы с нами не было тренера, то, наверное, уже во время первой попытки мы бы затонули от удара боковой волны», – говорил Линдеманн.
Вместе с Келли он провел четыре сеанса с двумя тренерами и плавал от Кельна до Кобленца [больше 100 километров на автомобиле]. Каждую неделю Линдеманн отдельно тренировался на озерах в Мекленбурге. Это и физическое преодоление, и дикарство тождественное естественности.
В 2015 году Линдеманн стартовал с сольным проектом Lindemann. В альбоме Skills In Pills вышла песня Yukon, в которой сначала появился текст, а потом – музыка.
«Мои тексты возникают больше от боли, нежели по желанию»
Деревенский парень – большой и немногословный. Таким его видели участники Rammstein на старте, когда тусовались дома. «Он классно выглядел, как здоровенный крестьянин, говорящий одно предложение в час, – вспоминал клавишник Кристиан Лоренц. – У него всегда была еда и водка. Он просто воровал где-нибудь пару уток и готовил их на противне. А потом, застывшие, как в «Спящей красавице», по углам и на сундуках в его доме лежали люди».
Линдеманн любит и ценит домашние посиделки. Это пошло от отца, который всегда собирал гостей. «По-моему, это то немногое, что я унаследовал от него. Устраивать вечеринки и собирать народ. Ему просто доставляло удовольствие быть хорошим хозяином. Дом был всегда полон гостей из Лейпцига, из Ростока, иностранных гостей, например, из Казахстана.
Это всегда было для него волнительно. Он стоял у плиты, стряпал, закупал с избытком вина, а в саду всегда был костер. В какой-то момент он переставал пить, потом в девять сваливал, а вся компания продолжала пировать. А утром он вставал в четыре, убирался и наводил чистоту».
Тилль Линдеманн – про самокопание, преодоление и детскую робость, которую прикрывает подкаченная фигура пловца. Так Линдеманн расшифровывает себя:
• «А я и в самом деле как большой ребенок – невоспитанный, но безобидный. Люди думают, что я всегда сильный, взрывной. Это не так. Я чувствительный и легкоранимый, а в любви романтичный и страстный».
• «В самом начале ты сидишь где-нибудь в темном помещении, открываешь бутылку вина и придумываешь, как сделать текст с музыкой популярными. Сначала имеешь только неясное представление, что бы это могло быть.
А когда через три года после записи, микширования, сведения, художественной работы, всех этих глупостей, стоишь на сцене, и то, что ты тогда придумал, действительно работает, когда получается заставить 20 тысяч человек поднять руки, тогда испытываешь непередаваемые ощущения».
• «Искусство – это своего рода терапия.
Когда я чувствую, что нечто зарождается внутри меня, властное и чаще всего темное, мне нужно дать ему выход на волю, иначе оно просто сокрушит меня. Так что разрушение и саморазрушение – два кита, на которых держится мое творчество.
Но каждый выбирает сам».
• «Мои тексты возникают из чувств и из мечтаний, но все же больше от боли, нежели по желанию. Мне часто снятся кошмары, и я просыпаюсь ночью весь в поту, так как вижу во сне жуткие кровавые сцены. Мои тексты – своего рода вентиль для лавы чувств в моей душе.
• «Когда постоянно живешь чужой жизнью, очень трудно возвращаться в собственную шкуру. Мне это в принципе нравится, но иногда начинаешь путаться – вышел ты уже из роли или еще нет. Ты уже Тилль или еще маньяк-убийца».
• «Ненавижу шум. Ненавижу болтовню. Я подвергаю себя этому, что чистый мазохизм. И тогда я должен защитить себя от этого. Шум сводит с ума. Ты умрешь в нем».
• «Я думаю, что бога нет. А если он есть и фактически допускает все несчастья на этой земле, тогда он должен наказать меня вместе с другими страдающими. Я не стану молиться такому богу».
Таким его видят участники Rammstein – гибким и с раздвоением личности:
Гитарист Пауль Ландерс: «Тилль так хорош, что, когда ему даешь понять, что его текст должен развиваться в другом направлении, уже на следующий день он приносит новую версию песни».
Гитарист Рихард Круспе: «Он чертовски экстремальный человек. Он очень глубоко погружается в ситуации, когда я не могу следовать за ним. Все, что он делает, очень экстремально; не знаю никого, кто делает это».
Барабанщик Кристоф Шнайдер: «Я не хотел бы оказаться в шкуре Тилля: его душу терзают сомнения и противоречия, он в равной степени моралист и чудовище».
Клип Тилля Линдеманна, или Как это вообще понимать?
1 июня, в Международный день защиты детей, фронтмен Rammstein выпустил клип на песню с заметно провокационным названием «Я ненавижу детей». И на мой взгляд, это – один из тех случаев, когда очень важно уметь правильно понимать художественное произведение, а данный клип, бесспорно, именно таковым и является.
Дисклеймер 1: данный блог не является просветительским, рекламным или пропагандистским. Я лишь делюсь своим мнением: оно может быть ошибочным и не очень оригинальным.
Дисклеймер 3: в блоге есть спойлеры к сюжету клипа, потому что без спойлеров тут вообще ничего не понятно.
Вступление
– А зачем ты на литературном сайте клип обозреваешь? Музыкальных ресурсов нет?
…я в принципе хочу поделиться тем, как я анализирую любые произведения, в том числе и литературные. Клип в данном случае – удобная актуалочка и удачный пример в том плане, что посмотреть пять минут видео легче, чем прочесть даже небольшую повесть.
При разборах текстов я придерживаюсь одного ключевого принципа: важна любая деталь. Конечно, это возможно только в идеале. Вряд ли нужно искать глубокий смысл в рекламной интеграции в начале клипа – кроме того, что данный бренд наверняка спонсировал съёмки. Кроме того, многие детали могут трактоваться субъективно и исходя из личного опыта: как читателем (зрителем, слушателем), так и самим автором, – и эти трактовки могут не совпадать. Любой анализ – лишь попытка как можно полнее понять суть. Не факт, что удачная. СПГС – синдром поиска глубинного смысла (особенно там, где его нет) – никто не отменял.
Самое очевидное
Большинство людей не являются сами авторами или критиками. Они ориентируются на субъективные впечатления и на то, что запоминается ярче всего, самое основное. В случае с клипом Ich hasse kinder это – орущий Тилль на фоне невозмутимых пионеров и куча всяких смертоубийств. Мальчик, над которым издевались сверстники в школе, вырос и отомстил обидчикам, поубивав их жестоким и издевательским образом.
Негативная реакция, особенно учитывая дату выхода трека с недвусмысленным названием, заведомо обеспечена. Линдеманн известен провокативностью, а кроется она именно в том, что наиболее доступный и поверхностный слой – далеко не достаточен для понимания (забегая вперёд – это и фишка Тилля, и главный недостаток одновременно). При этом другого слоя иной раз и быть не может, вот тут уж поди пойми, что дед сказать хотел – но как раз не здесь.
Посложнее
Для меня как автора в последнее время стало интереснее научиться понимать смысл тех сцен, на которые при первом прочтении/просмотре не обращаешь особого внимания. В данном случае для меня это были вторая часть клипа и, собственно, текст песни – чуть дальше названия.
Что мы видим во второй части клипа? У персонажа Тилля, только что жестоко убивавшего обидчиков, есть семья. Любящая и любимая жена, дети, с которыми он по-доброму возится. Пока родные маньяка мирно сидят за столом, тот взбудоражен, кричит, размахивает руками. В этой идиллии поведение Линдеманна смотрится крайне нелепо, но красноречиво говорит о внутреннем состоянии персонажа.
Так и хочется спросить – ну чего тебе надо? Увы, даже несмотря на семейное счастье персонаж не может пережить свою детскую травму. Он ведь помнит всё и обставляет каждое убийство так, как его обижали, даже до абсурда: мальчика, который смахнул с его парты машинку, он сбивает на автомобиле.
Далее мужчина едет на такси, вспоминая то семью, то своих жертв. Он плачет, закрывая лицо руками, выходит из машины и делает то же, что и те, кто не прочитал дисклеймер 2 – блюёт. Дальше мы видим довольно трогательную сцену прощания персонажа Тилля с семьёй – это, а также дальнейшая покорность как на допросе (где его, в общем-то, избивают до крови), так и в зале суда, намекает, что маньяк если не сдался сам, то явно раскаялся и был готов к правосудию.
Поэтому, кстати, грустно читать комментарии тех, кто не добрался до этого слоя: люди пишут, будто Линдеманн так одобряет поведение своего персонажа. Они именно не придали значения сцене в такси – потому что понять её как-то иначе, если честно, сложно. (Единственное, что меня сбивает с толку – татуировка BITTE (пожалуйста) на правой руке Тилля. Маякните в комментах, если поняли, что она может означать.)
Что касается текста песни, то майн дойч ист отшень разговорнен, поэтому я опираюсь на тот перевод, что нашёл в Сети. Отбросим в сторону припев (его и нет толком) и обратим внимание на куплеты: рассказчик находится в самолёте, соседние кресла занимает семья с ребёнком. Малыш постоянно елозит и кричит, пока его мать листает журнал, а отец – беспробудно спит.
Это ключевая подводка к клипу: без должного воспитания, присмотра родителей дети творят всё что им вздумается – и могут нанести друг другу тяжёлые травмы: как физические, так и более тяжёлые – психологические. Если кто-то вдруг этого не воспринимает всерьёз, то может обратиться к криминальной хронике.
При этом в самом клипе, к сожалению, эта сторона почти не отражена: впрочем, по-моему, Тилль и не «экранизирует» свои песни: текст и видео дополняют друг друга, но не копируют. Тем не менее я обратил внимание на момент, когда учительница отчитывает обидчиков мальчика – уж до того комично она грозит им пальцем, что сразу ясно, насколько мало от взрослых в данном детском конфликте было толку. Да и «не по-пацански» же учительнице ябедничать – ещё один повод для издевательств.
Что же мы имеем? Да в общем-то понятный как два пальца об асфальт мотив: воспитывайте детей, не распускайте их и тем более не позволяйте обижать сверстников. Как раз тема для 1 июня. Увы, проблема Линдеманна что соло, что в Rammstein (кстати, мне одному кажется, что структура песни частично списана с композиции Benzin?) – нужно серьёзно пораскинуть мозгами, чтобы понять, что он хочет сказать. Это и его фишка: такая сложность и провокативность привлекает внимание, но это и его проблема: это массовое творчество, но оно не для всех, не все его понимают. И я – тоже.
Самое сложное
Как я сказал, важна любая деталь. Разобрать все составляющие сюжета – полбеды, хотя и это тоже, на мой взгляд, нужно и важно уметь. Но есть и собственно детали – и в первую очередь это атмосфера. Здесь логика уступает место субъективному восприятию – ассоциативному ряду, который у каждого свой.
В клипе Линдеманна воссоздана атмосфера СССР. Пионеры, Красная площадь, бюст Ленина, плачущий кровавыми слезами. Обойдёмся без обсуждения политики – обвинить в чём-нибудь всегда успеем. Но в данном случае дать однозначный ответ лично я могу только с привлечением СПГС.
Например, я не встретил объяснений этого эпизода в других обзорах, но кровавые слёзы у гипсового Ильича хочется понимать с той точки зрения, что Ленин жил мечтой о светлом будущем для нас и наших детей. Вряд ли он был бы рад такому поведению пионеров – в конце концов, пионерская организация носила его имя, Ленина. Пионеры, можно сказать, его «дети».
Косвенно мою догадку подтверждает сцена, где персонаж Тилля повязывает пионерский галстук одной из жертв: как бы посмертное напоминание, мол, ты же был пионером. Сюда же то, как Линдеманн с кровью на лице и нарочито наигранно отдаёт честь, стоя в костюме пионера перед тем же бюстом: с виду пионер – ребятам пример, а на деле жестокая мразь.
Можно возразить, что в СССР буллинга не было. Спорить не буду – не жил тогда. Но в книгах авторов тех лет (например, Крапивина) он, если меня не подводит память, описывается. Но не думаю, что это было таким распространённым явлением, как сейчас.
Увы, моя версия лопнула, стоило прочесть интервью режиссёра клипа: тот объяснил выбор «советской эстетики» необычностью картинки для западного зрителя. Лично меня это огорчило, потому что, опять же, я считаю, что каждая деталь важна, и если такое существенное решение было выбрано только ради необычного визуала – ну такое себе, если честно.
Ну или как понять концовку песни – «Я люблю детей, больших и маленьких, но только если это мои дети»?! Я могу, конечно, для самого себя предположить такую трактовку: я забочусь о своих детях, но не обязан заботиться о ваших, вы должны сами думать о них – как ответ на «этожеребёнок». Но мне хотелось бы в таких случаях куда большей однозначности.
Итог
Приветствую тех, кто промотал досюда, и вкратце объясняю, что же я хотел сказать.
Я воспринимаю любое художественное произведение как цельное полотно – будь то хоть клип Артура Пирожкова, хоть «Война и мир», – из которого нельзя выкинуть ни одной закорючки без потери смысла. Мне хотелось бы, чтобы и другие люди чаще уделяли внимание не только очевидным сюжетным слоям, но и всему сюжету в целом, каждой сцене.
Нередко, читая конкурсные рассказы и отзывы к ним, я борюсь с желанием ткнуть людей носом в отдельные эпизоды, дающие ответы на все вопросы, и искренне изумляюсь – да что тут непонятно? Когда же я понимаю, что ответов нет и какая-то деталь или сцена добавлена просто от балды, – это разочаровывает.
И самое главное – подобный вдумчивый анализ я стараюсь переносить на свои задумки. Не всегда это получается, но я очень хочу, чтобы в моих текстах не было лишнего, а в идеале – чтобы даже маленькая деталь несла в себе глубокий подтекст. На мой взгляд, даже если читатель этого не заметит, в подсознании у него нужный смысл отложится и это поможет в конце концов понять то, что я хочу сказать. Быть может, я ошибаюсь.
P. S. Необычный для меня формат блога, поэтому буду благодарен тем, кто напишет, насколько это было интересно читать и не стоит ли, например, дробить подобные посты на части.