Как называется четверостишие омара хайяма

Рубаи Омара Хайяма

Знаменитый ближневосточный мудрец, известный в широких массах в основном лишь своими четверостишиями, проявил свои дарования в астрономии, математике, музыке и астрологии. Его интересы распространялись на противоположные направления науки, с гуманитариев в технари.

Краткая биография Омар Хайяма…

Гиясаддин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим аль-Хайям Нишапури — так звучит полностью имя известного всему миру четверостишиями (рубаи) Омар Хайям. Однако кроме четверостиший он также построил в алгебре классификацию кубических уравнений и дал их решения с помощью конических сечений. В Иране он известен созданием, более точного в сравнении с европейским, календаря, который официально используется с XI века.

Омар Хайям родился в одном из культурных центров древнего Ирана — городе Нишапури. Дату его рождения 18.05.1048 года установили совсем недавно. Годы его странствований, в которых и происходило его обучение, проходили в разных городах Хорасану и Мавераннахру — Нишапури, Самарканде, Бухаре, Герате. Балхи, Исфахане. На ближнем Востоке Омар Хайям был прежде всего известен как выдающийся ученый. В философии Омар Хайям считал себя последователем Ибн Сины (Авиценны). И в целом его жизнь и творчество — это постоянный поиск истины.

Поэтические дарования поэта — рубаи (лирико-философские четверостишия) — были объединены востоковедами-переводчиками в сборник «Рубайят», известным сейчас во всём мире. Принципиально новое, что привнес Омар Хайям этот традиционный жанр, заключается в научно-философской глубине четверостишия, которая в его творчестве основывается на рационалистической мировоззренческой основе. Умер великий учёный и философ 4 декабря 1131 года в том же городе, где и родился — Нишапур.

Источник

Омар Хайям и хайямовские четверостишия

(пер. О. Румер) [rum-0239]

Омар Хайям был выдающимся математиком, астрономом и философом своего времени, писавшим, как чуть ли не все образованные люди иранского средневековья, стихи; биографию Хайяма-ученого мы знаем лучше, чем биографию Хайяма-поэта.

Нишапур, расположенный на востоке Ирана, в древней культурной провинции Хорасан, был, по определению историков, величайшим городом XI века. Обнесенный высокой стеной с башнями, он занимал территорию в сорок квадратных километров; согласно описаниям арабских географов, в нем было не менее пятидесяти больших улиц. Лежащий на оживленных караванных путях, Нишапур был ярмарочным городом для многих, даже отдаленных, провинций Ирана и Средней Азии и для близлежащих стран.

В Нишапуре прошли детские и юношеские годы Омара Хайяма.

Омар Хайям учился сначала в Нишапурском медресе, имевшем в это время славу аристократического учебного заведения, готовящего крупных чиновников для государственной службы, затем продолжал образование в Балхе и Самарканде.

Он овладел широким кругом точных и естественных наук, развитых в его время: математикой, геометрией, физикой, астрономией; специально изучал философию, теософию, корановедение, историю, правоведение и весь комплекс филологических дисциплин, входящих в понятие средневековой образованности: был начитан в родной поэзии, знал в совершенстве арабский язык и арабскую литературу, владел основами стихосложения. Омар Хайям был искусен в астрологии и врачевании, профессионально изучал теорию музыки.

Главным направлением его научных занятий становится математика. В двадцать пять лет он делает свои первые крупные научные открытия. Математический труд «Трактат о доказательствах проблем алгебры и ал-мукабалы», написанный им в Самарканде в шестидесятые годы XI века, приносит Омару Хайяму славу выдающегося ученого. Ему стали оказывать покровительство меценатствующие правители.

Правители XI века соперничали между собой в блеске своей свиты, переманивали друг у друга образованных царедворцев, а самые могущественные просто требовали передать к их двору прославившихся ученых и поэтов.

Научная деятельность Омара Хайяма протекала сначала в Бухаре при дворе караханидского принца Хакана Шамс ал-Мулка (1068-1079). Летописцы XI века отмечают, что бухарский правитель окружил Омара Хайяма почетом и «сажал его рядом с собой на трон».

В 1074 году Омар Харям был приглашен на службу к царскому двору, к могущественному султану Малик-шаху (1072—1092), в город Исфахан.

1074 год стал знаменательной датой в жизни Омара Хайяма: ею начался двадцатилетний период его особенно плодотворной научной деятельности, блестящей по достигнутым результатам.

Город Исфахан был в это время столицей мощной централизованной сельджукидской державы, простиравшейся от Средиземного моря на западе до границ Китая на востоке, от Главного Кавказского хребта на севере до Персидского залива на юге.

Источники сохранили нам описание Исфахана этого времени. Расположенный в долине в окружении горных цепей, с протекавшей через город полноводной рекой Заендеруд, Исфахан славился замечательно чистым воздухом и обилием прекрасной воды, мягким климатом и пленительной природной панорамой, Крупнейший узел международной караванной торговли, знаменитый центр ремесленного производства, Исфахан всегда был наполнен приезжими купцами, наводнявшими город диковинными товарами и свежими новостями.

В годы правления султана Малик-шаха Исфахан становится животрепещущим сердцем страны, здесь рождаются и разрабатываются многие важные социально-административные и культурные реформы. Созидательная государственная деятельность и широкие просветительские преобразования, которыми отмечены эти десятилетия, характеризуемые историками как период наивысшего подъема сельджукидского государства, были обязаны не султану Малик-шаху (который вряд ли владел даже элементарной грамотностью), а везиру султана Низам ал-Мулку (1018—1092), выдающемуся политическому деятелю XI века.

В Иране и Средней Азии в XI веке существовало одновременно две календарные системы: солнечный домусульманский зороастрийский календарь и лунный, привнесенный арабами вместе с исламизацией населения. Обе календарные системы были несовершенны. Солнечный зороастрийский год насчитывал триста шестьдесят пять дней; поправка на неучитываемые дробные части суток корректировалась только один раз в сто двадцать лет, когда ошибка вырастала уже в целый месяц. Лунный же мусульманский год в 358 дней был совершенно непригоден в практике сельскохозяйственных работ.

В течение пяти лет Омар Хайям вместе с группой астрономов вели научные наблюдения в обсерватории, и к марту 1079 года ими был разработан новый календарь, отличавшийся высокой степенью точности. Этот календарь, получивший название по имени заказавшего его султана «Маликшахово летосчисление», имел в своей основе тридцатитрехлетний период, включавший восемь високосных годов; високосные годы следовали семь раз через четыре года и один раз через пять лет.

Проведенный расчет позволил временную разницу предлагаемого года по сравнению с годом тропическим, исчисляющимся в 365,2422 дня, свести к девятнадцати секундам. Следовательно, календарь, предложенный Омаром Хайямом, был на семь секунд точнее ныне действующего григорианского календаря (разработанного в XVI веке), где годовая ошибка составляет двадцать шесть секунд. Хайямовская календарная реформа с тридцатитрехлетним периодом оценивается современными учеными как замечательное открытие. Однако она не была в свое время доведена до практического внедрения.

Астрономия в эпоху Омара Хайяма была неразрывно связана с астрологией, последняя входила в число средневековых наук, отличавшихся особой практической необходимостью. Астролог проходил основательную подготовку, он должен был хорошо знать в качестве непременных дисциплин, как об этом пишет один из современников Омара Хайяма; геометрию, науку о свойствах чисел, космографию и систему звездных предзнаменований, то есть искусство составления гороскопов, владеть широким кругом специальной литературы,

Предоставим право специалистам, изучившим упомянутые трактаты, высказать свое мнение о месте Омара Хайяма в истории математической науки: «Мы видим, что Хайяму принадлежит приоритет во многих выдающихся математических открытиях, представляющих собой существенные шаги в деле подготовки таких открытий первостепенной математической и философской важности, как открытие переменной величины и открытие неевклидовой геометрии». [bibr-030]

Взгляды Хайяма, заметно расходившиеся с официальной мусульманской догматикой, были изложены в трактате сдержанно и конспективно, эзоповым языком недомолвок и иносказаний. Несравненно более смело, нередко вызывающе дерзко, эти антиисламские настроения ученого находили выражение в его стихах.

О том, что Омар Хайям писал стихи, мы находим свидетельства в ранних источниках. Младший современник Хайяма историк Абу-л-Хасан Бейхаки (1106—1174), также арабоязычный историк Джамал аддин Йусуф Кифти (1172—1231), арабоязычный теолог Абу Бакр Наджм ад-дин Рази (ум. 1256) упоминают об арабских стихах Хайяма и его четверостишиях на языке фарси. Сочинения этих авторов и донесли до нас самые ранние образцы поэтического творчества Омара Хайяма, сопровождаемые недвусмысленными характеристиками, как стихи вольнодумные, противоречащие важным установлениям ислама. Так, Наджм ад-дин Рази, сокрушаясь о заблуждениях Хайяма, отмеченного, по его словам, «талантом, мудростью, остроумием и познаниями», приводит следующие его четверостишия как пример крайней степени порочных заблуждений:

(пер. О. Румер) [rum-0037]

(пер. О. Румера) [rum-0240]

Почувствуем радость в самом ощущении жизни, говорит поэт, пусть она и не всегда идет по нашему желанию:

Встанем утром и руки друг другу пожмем,
На минуту забудем о горе своем,
С наслажденьем вдохнем этот утренний воздух,
Полной грудью, пока еще дышим, вздохнем!

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0167]

Блажен, кто на ковре сверкающего луга,
Пред кознями небес не ведая испуга,
Потягивает сок благословенных лоз
И гладит бережно душистый локон друга.

(пер. О. Румер) [rum-0196]

Нежным женским лицом и зеленой травой
Буду я наслаждаться, покуда живой.
Пил вино, пью вино и, наверное, буду
Пить вино до минуты своей роковой!

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0200]

(пер. О. Румер) [rum-0071]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0172]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0216]

Лучше сердце обрадовать чашей вина,
Чем скорбеть и былые хвалить времена.
Трезвый ум налагает на душу оковы.
Опьянев, разрывает оковы она.

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0149]

Но чаще образ вина в хайямовских четверостишиях следует понимать расширительно, как олицетворение всех простых и доступных земных утех.

Дразня ханжей и святош, Омар Хайям остроумен, задорен, дерзок до крайности:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0169]

В жизни трезвым я не был, и к богу на суд
В Судный день меня пьяного принесут!
До зари я лобзаю заздравную чашу,
Обнимаю за шею любезный сосуд.

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0168]

Поэт бесконечно изобретателен в создании образов опьянения, эпатирующих ревнителей показного благочестия:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0257]

Вино! Любимое, чей облик так пригож!
Тебя я буду пить, а ты мой стыд умножь!
Я выпью столько, что, меня увидев, спросят:
«Кувшин вина, скажи, откуда ты идешь?»

(пер. А. Старостин) [sta-0011]

Вокруг одного из самых бунтарских рубаи Омара Хайяма была создана легенда, она передается в персидско-таджикской литературной традиции как факт биографии поэта, Однажды Омар Хайям. сидя с друзьями вокруг кувшина с вином, читал стихи, Когда он прочел одно из своих богохульных рубаи, налетевший внезапно порыв ветра опрокинул кувшин, и собутыльники лишились вина. Раздосадованный Хайям тут же сложил экспромт:

Кувшин с вином душистым мне ты разбил, господь!
Дверь радости и счастья мне ты закрыл, господь!
Ты по земле, о боже, мое разлил вино.
Карай меня! Но пьяным не ты ли был, господь?

(пер. Л. Некора) [nek-0040]

На свете можно ли безгрешного найти?
Нам всем заказаны безгрешные пути.
Мы худо действуем, а ты нас злом караешь;
Меж нами и тобой различья нет почти.

(пер. О. Румер) [rum-0241]

Хайям вышел в этом споре победителем: устыдил творца и лицо его обрело прежний вид.

Легенда возникла не на пустом месте. Во многих хайямовских четверостишиях звучит откровенное издевательство над самыми основными положениями мусульманского вероучения.

Нам с гуриями рай сулят на свете том [Г-003]
И чаши, полные пурпуровым вином.
Красавиц и вина бежать на свете этом
Разумно ль, если к ним мы все равно придем?

(пер. О. Румер) [rum-0064]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0147]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0174]

Прочь мысли все о том, что мало дал мне свет
И нужно ли бежать за наслажденьем вслед?
Подай вина, саки! Скорей, ведь я не знаю, [С-001]
Успею ль, что вдохнул, я выдохнуть иль нет.

(пер. О. Румер) [rum-0131]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0099]

В центр своей философской системы Хайям-поэт поставил мыслящего человека, чуждого любым иллюзиям и все же умеющего радоваться жизни, человека земного, со всеми его сложностями и противоречиями:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0077]

Время, когда творил Омар Хайям, исследователи называют золотым веком классической персидско-таджикской литературы.

Ее отличительными чертами в эти первые века существования были: жизнерадостный тон, яркая праздничность образов, простота и ясность поэтической идеи, развитие любовно-эротической лирики и панегирической словесной живописи, популярность повествовательных и дидактических жанров.

Особо следует отметить как ведущую черту литературной эпохи высочайший уровень техники версификации.

Рубаи занимает особое место в системе жанров персидско-таджикской классики. Если касыда, газель и кыта перешли в поэзию на фарси-дари из арабской литературы (вспомним о длительном периоде арабоязычного поэтического творчества неарабских народов Средней Азии и Ирана и о долгих веках литературного двуязычия!), то рубаи пришло в письменную поэзию из исконно иранского песенного фольклора.

Четверостишия гедонического характера, о которых мы говорили выше, были созданы Омаром Хайямом, по предположению его биографов, в Исфахане, в пору расцвета его научного творчества и жизненного благополучия,

В начале девяностых годов исмаилиты подожгли исфаханскую пятничную мечеть, пожар уничтожил хранящуюся при мечети библиотеку.

После смерти Малик-шаха исмаилиты терроризировали исфаханскую знать. Страх перед тайными убийцами, наводнившими город, порождал подозрения, доносы и расправы.

Исфахан после смерти Малик-шаха вскоре потерял свое положение царской резиденции и главного научного центра, обсерватория пришла в запустение и была закрыта, столица вновь была перенесена в Хорасан, в город Мерв.

Омар Хайям навсегда оставляет двор и возвращается в Нишапур.

Абу-л-Хасан Али Бейхаки, хорасанец по происхождению, вспоминает, как подростком он впервые увидел Омара Хайяма. Называя его уважительно «имам», то есть «духовный вождь», Бейхаки пишет: «Я вошел к имаму Омару Хайяму для службы ему в 1113 году, и он, милосердие Аллаха над ним, попросил меня истолковать одно из эпи- [А-017] ческих двустиший. затем он спросил меня о видах линий дуг. Я сказал: видов линий дуг четыре, среди них окружность круга и дуга больше полукруга».

Бейхаки упоминает ниже о резкости Омара Хайяма и его замкнутости, а также с восхищением говорит о нем как о человеке, обладающем феноменальной памятью и необычайно широкой научной эрудицией. Вот один из этих коротких рассказов Бейхаки: «Однажды в Исфахане он внимательно прочел одну книгу семь раз подряд и запомнил ее наизусть, а возвратившись в Нишапур, он продиктовал ее, и, когда сравнили это с подлинником, между ними не нашли большой разницы». По-видимому, именно такие отзывы об Омаре Хайяме были распространены в XII веке. Любопытно и еще одно суждение современников о Хайяме, нашедшее отражение у Бейхаки: «Он был скуп в сочинении книг и преподавании».

Поздний период жизни Омара Хайяма был чрезвычайно труден, сопряжен с лишениями и тоской, порожденной духовным одиночеством. К славе Хайяма как выдающегося математика и астронома прибавилась в эти нишапурские годы крамольная слава вольнодумца и, вероотступника. Философские взгляды Хайяма вызывали злобное раздражение ревнителей ислама.

Ограниченный рамками своего времени, Хайям, как и его великий предшественник Авиценна, оставался на идеалистических позициях, но в решении отдельных проблем философии взгляды Хайяма содержали несомненные элементы материалистического мировоззрении. В этом, по утверждению специалистов, Омар Хайям сделал значительный шаг вперед по сравнению с Авиценной. Средневековые теологи уже с XIII века причисляли Хайяма к материалистической школе «натуралистов». В философских концепциях Хайяма есть также отдельные гениальные диалектические догадки.

Специалисты, занимавшиеся изучением мировоззрения Омара Хайяма, находят много общих положений в его научно-философских трактатах и в его четверостишиях. Однако исследователи единодушны: научно-передовое, независимое, бунтарское умонастроение поэтамыслителя проявилось в его стихах ярче и определенней, чем в его философских сочинениях.

Изваял эту чашу искусный резец
Не затем, чтоб разбил ее пьяный глупец.
Сколько светлых голов и прекрасных сердец
Между тем разбивает напрасно творец!

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0084]

Поэт не находит оправдания этой бессмысленной жестокости:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0115]

(пер. А. Старостин) [sta-0036]

И кто, спрашивает Хайям, как не бог окружил человека со всех сторон ловушками соблазнов? Следовательно, бог и есть коварный искуситель и первопричина грехопадений. С него и должен быть спрос:

(пер. В. Державин) [der-0213]

(пер. В. Державин) [der-0146]

(пер. С. Кашеваров) [kas-0015]

Благоговейно чтят везде стихи корана, [К-021]
Но как читают их? Не часто и не рьяно.
Тебя ж, сверкающий вдоль края кубка стих,
Читают вечером, и днем, и утром рано.

(пер. О. Румер) [rum-0007]

Приведем еще два известных хайямовских рубаи, где протест против духовного закрепощения человека выражен особенно сильно. Все религии, не только ислам, утверждает поэт, рабство:

(пер. О. Румер) [rum-0157]

И прямой бунт против творца, против существующего мироустройства:

Когда б я властен был над этим небом злым,
Я б сокрушил его и заменил другим,
Чтоб не было преград стремленьям благородным
И человек мог жить, тоскою не томим.

(пер. О. Румер) [rum-0195]

(пер. О. Румер) [rum-0153]

Столкновения с духовенством приняли столь опасный для Омара Хайяма характер, что он вынужден был, в уже немолодые годы, совершить долгий и трудный путь паломничества в Мекку. Источники так и пишут: «убоявшись за свою кровь», «по причине боязни, а не пол причине богобоязни».

По возвращении из хаджа Омар Хайям поселился в уединенном доме в деревушке под Нишапуром. По словам средневековых биографов, он не был женат и не имел детей. Хайям жил замкнуто, испытывая чувство постоянной опасности из-за непрекращающихся преследований и подозрений. К этому периоду жизни Хайяма относится сто стихотворение, написанное на арабском языке в форме кыта. Строки этих стихов позволяют нам представить душевное состояние поэта в старости:

Доволен пищей я, и грубой и простою,
Но и ее добыть могу я лишь с трудом.
Все преходяще, все случайно предо мною,
Давно нет встреч, давно уж пуст мой дом.

Решили небеса в своем круговращенье
Светила добрые все злыми заменить.
Но нет, душа моя, в словах имей терпенье,
Иль головы седой тебе не сохранить.
(пер. Б. Розенфельд)

То не моя вина, что наложить печать
Я должен на свою заветную тетрадь:
Мне чернь ученая достаточно знакома,
Чтоб тайн своей души пред ней не разглашать.
(пер. О. Румер) [rum-0230]

В стихах находила выражение напряженная внутренняя жизнь ума и души Омара Хайяма. Можно предположить, что в эти поздние годы одиночества были написаны многие его философские стихи, поднимающие извечные вопросы, стоящие перед людьми: что есть человек? Откуда мы пришли? Куда уйдем? Какой смысл скрыт в нашем кратком земном существовании?

(пер. И. Тхоржевский) [tho-0006]

И непостижимая загадка этого движущегося мира: где его начало, где конец?

Творенья океан из мглы возник,
Но кто же до глубин его постиг
И жемчугу подобными словами
Изобразил непостижимый лик?

(пер. Ц. Бану) [ban-0002]

(пер. А. Старостин) [sta-0013]

Не будь этой вечной смены поколений, говорит поэт в другом стихотворении, наш черед земной жизни никогда бы не пришел. Обращаясь к предполагаемому собеседнику, Хайям утешает: примиримся с мыслью, что живая душа нам дана на подержание, и вернем ее в положенный срок, когда минует череда отведенных нам дней, каждого из которых так мучительно жаль:

(пер. О. Румер) [rum-0123]

Хайямовская скорбь о конечности человека, о неодолимости всесильного времени выражена в большом цикле рубаи, отмеченных особым взлетом поэтического гения:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0101]

(пер. В. Тардов) [tar-0001]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0145]

Озорное воображение Хайяма видит в этом для себя последнюю надежду на воскрешение: а вдруг волшебный дух вина и вдохнет в него жизнь?

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0418]

Со стихами Омара Хайяма связаны два редких историко-литературных феномена.

(пер. И. Сельвинский) [sel-0002]

Я познание сделал своим ремеслом,
Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.
Все тугие узлы я распутал на свете,
Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0013]

Не единичны случаи широкого «странствования», когда одно и то же рубаи встречается в рукописных диванах (а иногда и в публикациях) трех-четырех поэтов одновременно. Примером может послужить такое четверостишие:

Оно приписывается Омару Хайяму, Анвари и Камал ад-дину Исмаилу (1172—1237). А хайямовское рубаи:

встречается среди стихов Афзала Кашани (1195—1265), мастера ярких и остроумных четверостиший, и прекрасной поэтессы Мехсети Гянджеви, современницы Хайяма, с которым она, по преданию, встречалась.

Ограничимся еще двумя примерами. Следующее рубаи входит в состав поэтического наследия как Омара Хайяма, так и величайшего лирика Хафиза:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0236]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0284]

Работа по выявлению подлинного литературного наследия Омара Хайяма, начатая В. А. Жуковским публикацией в 1897 году статьи «Омар Хайям и «странствующие» четверостишия», продолжается и поныне. Для авторской атрибуции этих кочующих из дивана в диван рубаи было предложено немало различных научных приемов. Основываясь на старых и надежных рукописных источниках, ученые признают ныне бесспорное авторство Омара Хайяма для нескольких десятков рубаи. В результате тщательных изысканий, проводившихся на протяжении десятилетий крупными филологами восточных и западных стран, методами текстологического, историко-литературного, стилистического, стиховедческого анализа, удалось определить группу четверостиший, примерно в четыреста стихотворений, которые с достаточной степенью уверенности можно считать принадлежащими перу Омара Хайяма. Что же касается тысячи других рубаи, «странствующих» под именем Хайяма, ни одно из них нельзя ни категорически приписать авторству Омара Хайяма, ни вычеркнуть решительно из его поэтического наследия.

(пер. Л. Некора) [nek-0041]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0176]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0009]

И рядом иной раз незамысловатые сентенции, и по мысли и по легкой изящной манере выражения вполне традиционные для раннеклассической персидско-таджикской поэзии:

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0392]

Добровольно сюда не явился бы я.
И отсюда уйти не стремился бы я.
Я бы в жизни, будь воля моя, не стремился
Никуда. Никогда. Не родился бы я.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0122]

Эту пестроту ценностных ориентаций, «смесь высоких доблестей и низменных страстей» некоторые литературоведы относили не без оснований за счет вплетения в поэтическое наследие Хайяма стихотворений других поэтов, каждый из которых выражал свой взгляд на мир.

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0068]

Некоторые четверостишия написаны от имени ринда:

(пер. В.Державин) [der-0214]

В фонде хайямовских четверостиший мы находим следы и другого, прямо противоположного литературного явления.

В подвижной общности этих «странствующих» стихотворений можно обнаружить небольшую группу антихайямовских четверостиший. Их злые, уничижительные строки развенчивают образ ученого, подчеркивают бесплодность и пустоту его знаний. Написанные некогда ярыми противниками Хайяма, ловко подмешавшими эти эпиграммы к потоку его популярных четверостиший, они и поныне соседствуют со стихами Омара Хайяма.

Приведем здесь некоторые из них:

Мастер, шьющий палатки из шелка ума,
И тебя не минует внезапная тьма.
О Хайям! Оборвется непрочная нитка.
Жизнь твоя на толкучке пойдет задарма.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0055]

(пер. Г. Плисецкий) [pli-0388]

Хайямовские четверостишия запечатлели страницы острых общественных столкновений, имевших место на Востоке в средние века. Они свидетельствуют, сколь действенна была роль литературы в этой борьбе.

Факт, что множество философских, вольнодумных рубаи циклизовалось в виде хайямовских, можно понять только однозначно: Омар Хайям был вдохновителем и идейным вождем оппозиционной городской поэзии, так ярко зафиксировавшей существовавшие связи человека с его временем,

Всемирная известность пришла к Омару Хайяму в XIX веке.

Взрыв всеобщего интереса к его стихам, возникший в Англии в начале шестидесятых годов и распространившийся затем по всему свету, представляет еще один замечательный феномен в истории мировой литературы.

В 1859 году скромный английский литератор Эдвард Фитцджеральд (1809—1883) издал на собственные средства тонкую брошюру, в двадцать четыре страницы, под названием «Рубайат Омара Хайяма». Автор уже трех сборников литературно-философских эссе, стихотворных переводов с древнегреческого и испанского, Фитцджеральд проявлял заметный интерес к классической персидско-таджикской литературе, читал в подлиннике Хафиза, Низами, Аттара, Джалал ад-Дина Руми, Джами; в 1856 году он издал в английском переводе поэму Джами «Саламан и Абсаль». С 1857 года Фитцджеральд сосредоточил свое внимание на Омаре Хайяме, когда в руки к нему попали копии двух рукописных сборников его четверостиший.

Книжка «Рубайат Омара Хайяма», включившая несколько десятков четверостиший, переведенных английскими стихами (без указания имени переводчика), почти два года пролежала в лавке известного лондонского издателя и книготорговца Бернарда Кворича, не заинтересовав ни одного покупателя. Фитцджеральд уже смирился с неудачей; как вдруг весь тираж (он насчитывал всего 259 экземпляров) мгновенно-разошелся, а самый интерес к стихам Омара Хайяма стал расти со скоростью степного пожара. Он вышел за пределы Англии, захватил все страны Европы, Америку и вернулся в страны Востока.

В настоящее время книжка «Рубайат Омара Хайяма», выдержавшая бессчетное число переизданий (к 1926 году их было уже 139), является, по мнению специалистов, самым популярным поэтическим произведением, когда-либо написанным на английском языке. Она стала классикой английской и мировой литературы.

Приведем только два высказывания из целого потока восторженных отзывов, которыми современники встретили переводческий опыт Фитцджеральда. Так, Джон Раскин, принадлежавший к числу наиболее авторитетных теоретиков искусства, написал автору перевода такие строки: «Никогда до сего дня не читал я ничего столь, на мой взгляд, великолепного, как эта поэма, и только так я могу сказать об этом. » По поводу одного из самых известных четверостиший Омара Хайяма, в интерпретации Фитцджеральда:

Марк Твен говорил, что эти строки «содержат в себе самую значительную и великую мысль, когда-либо выраженную на таком малом пространстве, в столь немногих словах».

Необыкновенный успех стихов восточного автора XI века у англоязычного читателя кроется в значительной степени в самом подходе 3. Фитцджеральда к проблеме поисков путей художественной адекватности при переводе иноязычной поэзии.

Источник